Как издеваются в тюрьме над женщинами

«День чекиста»-4 (О «репрессированных» женщинах в ГУЛАГе)

Как издеваются в тюрьме над женщинами
Добрался в «Архипелаге ГУЛАГ» до главы «Женщина в лагере». Это одно из самых жутких описаний во всей книге.

Но сначала небольшая цитата из главы «Корабли Архипелага»:
Отставной полковник Лунин, осоавиахимовский чин, рассказывал в бутырской камере в 1946, как при нём в московском воронке, в день восьмого марта, за время переезда от городского суда до Таганки, урки в очередь изнасиловали девушку-невесту (при молчаливом бездействии всех остальных в воронке). Эта девушка утром того же дня, одевшись поприятнее, пришла на суд ещё как вольная (её судили за самовольный уход с работы – да и то гнусно подстроенный её начальником, в месть за отказ с ним жить). За полчаса до воронка девушку осудили на пять лет по Указу, втолкнули в этот воронок, и вот теперь среди бела дня, на московских улицах (“Пейте советское шампанское!”), обратили в лагерную проститутку. И сказать ли, что учинили это блатные? А не тюремщики? А не тот её начальник?Блатная нежность! – изнасилованную девушку они тут же и ограбили: сняли с неё парадные туфли, которыми она думала судей поразить, кофточку, перетолкнули конвою, те остановились, сходили водки купили, сюда передали, блатные ещё и выпили за счет девочки.Когда приехали в Таганскую тюрьму, девушка надрывалась и жаловалась. Офицер выслушал, зевнул и сказал:

– Государство не может предоставлять вам каждому отдельный транспорт. У нас таких возможностей нет.

По-видимому, здесь речь идет об Указе Президиума Верховного совета СССР от 26 декабря 1941 г. «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», согласно которому действительно можно было получить от 5 до 8 лет

(http://harmfulgrumpy.livejournal.com/756139.html ).

А теперь процитируем весьма небольшой фрагмент из главы «Женщина в лагере»:

Но и для всех нас, а для женщины особенно, тюрьма – это только цветочки. Ягодки – лагерь. Именно там предстоит ей сломиться или, изогнувшись, переродясь, приспособиться.В лагере, напротив, женщине все тяжелее, чем нам. Начиная с лагерной нечистоты.

Уже настрадавшаяся от грязи на пересылках и в этапах, она не находит чистоты и в лагере. В среднем лагере в женской рабочей бригаде и, значит, в общем бараке, ей почти никогда невозможно ощутить себя по-настоящему чистой, достать теплой воды (иногда и никакой не достать: на 1-м Кривощековском лагпункте зимой нельзя умыться нигде в лагере, только мерзлая вода, и растопить негде).

Никаким законным путем она не может достать ни марли, ни тряпки. Где уж там стирать!..Баня? Ба! С бани и начинается первый приезд в лагерь – если не считать выгрузки на снег из телячьего вагона и перехода с вещами на горбу среди конвоя и собак. В лагерной-то бане и разглядывают раздетых женщин как товар.

Будет ли вода в бане или нет, но осмотр на вшивость, бритье подмышек и лобков дают не последним аристократам зоны – парикмахерам, возможность рассмотреть новых баб. Тотчас же их будут рассматривать и остальные придурки – это традиция еще соловецкая, только там, на заре Архипелага, была нетуземная стеснительность – и их рассматривали одетыми, во время подсобных работ.

Но Архипелаг окаменел и процедура стала наглей. Федот С. и его жена (таков был рок их соединиться!) теперь со смехом вспоминают, как придурки мужчины стали по двум сторонам узкого коридора, а новоприбывших женщин пускали по этому коридору голыми, да не сразу всех, а по одной. Потом между придурками решалось, кто кого берет.

(По статистике 20-х годов у нас сидела в заключении одна женщина на шесть-семь мужчин. После Указов 30-х и 40-х годов соотношение это немного выравнялось, но не настолько, чтобы женщин не ценить, особенно привлекательных.

)В иных лагерях процедура сохранялась вежливой: женщин доводят до их барака – и тут-то входят сытые, в новых телогрейках (не рваная и не измазанная одежда в лагере уже сразу выглядит бешеным франтовством!) уверенные и наглые придурки. Они не спеша прохаживаются между вагонками, выбирают. Подсаживаются, разговаривают. Приглашают сходить к ним “в гости”.

А они живут не в общем барачном помещении, а в “кабинках” по несколько человек. У них там и электроплитка, и сковородка. Да у них жареная картошка! – мечта человечества! На первый раз просто полакомиться, сравнить и осознать масштабы лагерной жизни. Нетерпеливые тут же после картошки требуют и “уплаты”, более сдержанные идут проводить и объясняют будущее.

Устраивайся, устраивайся, милая, в зоне, пока предлагают по-джентльменски. Уж и чистота, и стирка, и приличная одежда, и неутомительная работа – все твое.И в этом смысле считается, что женщине в лагере – “легче”. Легче ей сохранить саму жизнь.

С той «половой ненавистью», с какой иные доходяги смотрят на женщин, не опустившихся до помойки, естественно рассудить, что женщине в лагере легче, раз она насыщается меньшей пайкой и раз есть у нее путь избежать голода и остаться в живых. Для исступленно-голодного весь мир заслонен крылами голода, и больше несть ничего в мире.

И правда, есть женщины, кто по натуре вообще и на воле легче сходится с мужчинами, без большого перебора. Таким, конечно, в лагере всегда открыты легкие пути. Личные особенности не раскладываются просто по статьям Уголовного кодекса, – однако, вряд ли ошибемся сказав, что большинство Пятьдесят Восьмой составляют женщины не такие. Иным с начала и до конца этот шаг непереносимее смерти.

Другие ежатся, колеблются, смущены (да удерживает и стыд перед подругами), а когда решатся, когда смирятся – смотришь, поздно, они уже не идут в лагерный спрос.Потому что предлагают не каждой.Так еще в первые сутки многие уступают. Слишком жестоко прочерчивается – и надежды ведь никакой. И этот выбор вместе с мужниными женами, с матерями семейств делают и почти девочки.

И именно девочки, задохнувшись от наготы лагерной жизни, становятся скоро самыми отчаянными.А – нет? Что ж, смотри! Надевай штаны и бушлат. И бесформенным, толстым снаружи и хилым внутри существом, бреди в лес. Еще сама приползешь, еще кланяться будешь.

Если ты приехала в лагерь физически сохраненной и сделала умный шаг в первые же дни – ты надолго устроена в санчасть, в кухню, в бухгалтерию, в швейную или прачечную, и годы потекут безбедно, вполне похоже на волю. Случится этап – ты и на новое место приедешь вполне в расцвете, ты и там уже знаешь, как поступать с первых же дней. Один из самых удачных ходов – стать прислугой начальства.

Когда среди нового этапа пришла в лагерь дородная холеная И. Н., долгие годы благополучная жена крупного армейского командира, начальник УРЧа тотчас ее высмотрел и дал почетное назначение мыть полы в кабинете начальника. Так она мягко начала свой срок, вполне понимая, что это – удача.

Что с того, что кого-то на воле ты там любила и кому-то хотела быть верна! Какая корысть в верности мертвячки? “выйдешь на волю – кому ты будешь нужна?” – вот слова, вечно звенящие в женском бараке. Ты грубеешь, стареешь, безрадостно и пусто пройдут последние женские годы. Не разумнее ли что-то спешить взять и от этой дикой жизни?Облегчает и то, что здесь никто никого не осуждает.

“Здесь все так живут”.Развязывает и то, что у жизни не осталось никакого смысла, никакой цели.Те, кто не уступили сразу – или одумаются, или их заставят все же уступить. Самым упорным, но если собой хороша – сойдется, сойдется на клин – сдавайся!Была у нас в лагерьке на Калужской заставе (в Москве) гордая девка М.

, лейтенант-снайпер, как царевна из сказки – губы пунцовые, осанка лебяжья, волосы вороновым крылом. И наметил купить ее старый грязный жирный кладовщик Исаак Бершадер. Он был и вообще отвратителен на взгляд, а ей, при ее упругой красоте, при ее мужественной недавней жизни особенно. Он был корягой гнилой, она – стройным тополем. Но он обложил ее так тесно, что ей не оставалось дохнуть.

Он не только обрек ее общим работам (все придурки действовали слаженно, и помогали ему в облаве), придиркам надзора (а на крючке у него был и надзорсостав) – но и грозил неминуемым худым далеким этапом. И однажды вечером, когда в лагере погас свет, мне довелось самому увидеть в бледном сумраке от снега и неба, как М.

прошла тенью от женского барака и с опущенной головой постучала в каптерку алчного Бершадера. После этого она хорошо была устроена в зоне.М. Н., уже средних лет, на воле чертежница, мать двоих детей, потерявшая мужа в тюрьме, уже сильно доходила в женской бригаде на лесоповале – и все упорствовала, и была уже на грани необратимой. Опухли ноги.

С работы тащилась в хвосте колонны, и конвой подгонял ее прикладами. Как-то осталась на день в зоне. Присыпался повар: приходи в кабинку, от пуза накормлю. Она пошла. Он поставил перед ней большую сковороду жареной картошки со свининой. Она всю съела. Но после расплаты ее вырвало – и так пропала картошка. Ругался повар: “Подумаешь, принцесса!” А с тех пор постепенно привыкла.

Как-то лучше устроилась. Сидя на лагерном киносеансе, уже сама выбирала себе мужика на ночь.А кто прождет дольше – то самой еще придется плестись в общий мужской барак, уже не к придуркам, идти в проходе между вагонками и однообразно повторять: “Полкило… полкило…

[хлеба]” И если избавитель пойдет за нею с пайкой, то завесить свою вагонку с трех сторон простынями, и в этом шатре, шалаше (отсюда и “шалашовка”) заработать свой хлеб. Если раньше того не накроет надзиратель.Вагонка, обвешанная от соседок тряпьем – классическая лагерная картина. Но есть и гораздо проще. Это опять-таки кривощековский 1-й лагпункт, 1947-1949.

(Нам известен такой, а сколько их?) На лагпункте – блатные, бытовики, малолетки, инвалиды, женщины и мамки – все перемешано. Женский барак всего один – но на пятьсот человек. Он – неописуемо грязен, несравнимо грязен, запущен, в нем тяжелый запах, вагонки – без постельных принадлежностей. Существовал официальный запрет мужчинам туда входить – но он не соблюдался и никем не проверялся.

Не только мужчины туда шли, но валили малолетки, мальчики по 12-13 лет шли туда обучаться. Сперва они начинали с простого наблюдения: там не было этой ложной стыдливости, не хватало ли тряпья, или времени – но вагонки не завешивались, и конечно, никогда не тушился свет. Все совершалось с природной естественностью, на виду и сразу в нескольких местах.

Только явная старость или явное уродство были защитой женщины – и больше ничто.

Привлекательность была проклятьем, у такой непрерывно сидели гости на койке, ее постоянно окружали, ее просили и ей угрожали побоями и ножом – и не в том уже была ее надежда, чтоб устоять, но – сдаться-то умело, но выбрать такого, который потом угрозой своего имени и своего ножа защитит ее от остальных, от следующих, от этой жадной череды, и от этих обезумевших малолеток, растравленных всем, что они тут видят и вдыхают. Да только ли защита от мужчин? и только ли малолетки растравлены? – а женщины, которые рядом изо дня в день все это видят, но их самих не спрашивают мужчины – ведь эти женщины тоже взрываются наконец в неуправляемом чувстве – и бросаются бить удачливых соседок.И еще по Кривощековскому лагпункту быстро разбегаются венерические болезни. Уже слух, что почти половина женщин больна, но выхода нет, и все туда же, через тот же порог тянутся властители и просители. И только осмотрительные, вроде баяниста К., имеющего связи в санчасти, всякий раз для себя и для друзей сверяются с тайным списком венерических, чтобы не ошибиться.А женщина на Колыме? Ведь там она и вовсе редкость, там она и вовсе нарасхват и наразрыв. Там не попадайся женщина на трассе – хоть конвоиру, хоть вольному, хоть заключенному. На Колыме родилось выражение «трамвай для группового изнасилования». К. О. рассказывает, как шофер проиграл в карты их – целую грузовую машину женщин, этапируемых в Эльген – и, свернув с дороги, завез на ночь расконвоированным, стройрабочим.А работа? Еще в смешанной бригаде какая-то есть женщине потачка, какая-то работа полегче. Но если вся бригада женская – тут уж пощады не будет, тут давай кубики! А бывают сплошь женские целые лагпункты, уж тут женщины и лесорубы, и землекопы, и саманщицы. Только на медные и вольфрамовые рудники женщин не назначали. Вот “29-я точка” КарЛага – сколько ж в этой точке женщин? Не много не мало – шесть тысяч!

Кем же работать там женщине? Елена О. работает грузчиком – она таскает мешки по 80 и даже по 100 килограммов! – правда наваливать на плечи ей помогают, да и в молодости она была гимнасткой. (Все свои 10 лет проработала грузчиком и Елена Прокофьевна Чеботарева.)

Ну и так далее, не менее страшное и мерзское…

Так вот заслуженные чекисты Александр Бортников (https://rg.ru/2017/12/19/aleksandr-bortnikov-fsb-rossii-svobodna-ot-politicheskogo-vliianiia.

html ) и Олег Мозохин – последний еще и «доктор исторических наук» (http://lgz.

ru/article/-50-6625-20-12-2017/o-karatelnykh-organakh-bez-lishnikh-emotsiy/ ) ни словом не обмолвились о том, насколько тяжелее приходилось «репрессированным» женщинам, чем таковым же мужикам!!! Им это типа совсем не интересно!

Поэтому я предлагаю всем немногочисленным честным журналистам на будущий «День чекиста» повсеместно задавать этим господам и прочим заслуженным чекистам провокационные вопросы типа: а как вы относитесь к мерзкой морально-бытовой обстановке, созданной вашими коллегами в ГУЛАГе, и как бы вы отреагировали на то, если в этой мерзкой морально-бытовой обстановке вашу маму или бабушку, тетю, любую родственную женщину изнасиловали на пересылке, склонили к сожительству в тюрьме или в лагере блатные или бытовики или представители администрации?!

Источник: https://klasson.livejournal.com/87154.html

Одна женщина на 300-500 мужчин: ужасы, которые пережили заключенные в концлагере Равенсбрюк

Как издеваются в тюрьме над женщинами

В небольшом немецком городке Фюрстенберг, в ста километрах от Берлина, проживает всего 7 тысяч человек. Зато многие немцы и жители соседних стран нередко приезжают сюда отдохнуть: поплавать на яхте, порыбачить, насладиться богатой зеленой зоной.

Ведь Фюрстенбург – это еще и климатический курорт. По утрам местные жители собираются в пекарнях или кафе-мороженых, где нет Wi-fi. Он здесь и не нужен: почти вся молодежь разъехалась по крупным городам.

Идиллию Фюрстенберга нарушает лишь история: темная и страшная.

Деревня Равенсбрюк теперь часть Фюрстенберга. Именно здесь с 1939 по 1945 годы находился крупнейший женский концлагерь, который к концу войны стал настоящим лагерем смерти. С муками и ужасом в стенах Равенсбрюка столкнулись 130 тысяч человек, большинство из них – женщины и дети.

Строительство лагеря началось в 1939 году. Первые 867 пленниц должны были работать над расширением концлагеря, а также заниматься созданием поселения СС.

Сначала это были немецкие политзаключенные и проститутки, через несколько месяцев в лагерь завезли 440 цыганок с детьми, чуть позже полячек, чешек и австриек.

Затем женщин из Нидерландов, Югославии, Норвегии, Люксембурга и Советского Союза.

«В память о наших подругах, которые под гнетом эсэсовцев должны были строить эту дорогу, и всех, кто при этом погиб», – гласит надпись на четырех языка, в том числе и на русском, на монументе по дороге в Равенсбрюк.

По дороге, ведущей в концлагерь, я иду одна. Дело в том, что он не особо популярен среди туристов. Тишину нарушает лишь проезжающая мимо полицейская машина: «Вы направляетесь в мемориал?» – «Да». Колючая проволока защищает старые дома эсэсовцев.

Мемориальный комплекс занимает лишь пару таких зданий, еще несколько принадлежат юношеской базе отдыха, остальные стоят в запустении. Муниципалитет не знает, как их использовать и на какие средства ремонтировать.

На удивление музейный фонд Равенсбрюка даже больше, чем у концлагеря Дахау.

Февраль 1940. Двух женщин впервые порют на эстакаде. Две недели назад Гиммлер заказал это наказание.

Январь 1943. Экспериментальные операции доктора Гебхардта продолжаются. Одну польскую женщину оперируют четвертый раз на обе ноги.

18 января. Согласно отчетам, двух польских женщин оперируют снова. Одну из них – третий раз, другую – пятый.

Богумила Ясюк, Равенсбрюк, 1944. Источник: Мемориальный музей Холокоста (США)

Как и в ряде других лагерей, в Равенсбрюке проводили медицинские эксперименты над женщинами. Доктора, как мужские, так и женские обещали руководству Третьего рейха исключительные результаты в области трансплантации и медицинских тестов, которые в дальнейшем сделают солдатов сильнее. Чаще всего для экспериментов выбирали полячек, многие умирали в процессе, выживших расстреливали.

В Равенсбрюке проводили эксперименты с костями, мышцами и нервами.

Профессор Карл Гебхардт, чей госпиталь был всего в 12 километрах от концлагеря, разрезал здоровую ногу женщины, повреждал кости и сухожилия, а после работал над их сращиванием.

В результате операций у женщин появлялись уродливые большие наросты, которые сильно болели и оставались на всю жизнь. Санитарные нормы соблюдались лишь поначалу.

«Мне повезло. Нам проводили операции в самом начале, использовали чистые бинты. Когда операции были на потоке, за санитарией никто не следил, бинты использовали многократно, в результате у людей развивались инфекции», – вспоминает одна из заключенных.

Гинеколог Карл Клауберг хотел создать быстрый и дешевый способ стерилизации. Исходя из нацистской идеологии, представители «низшей расы» должны были выполнять рабскую работу, но не размножаться.

Он экспериментировал с безоперационными методами. Вводил в фаллопиевы трубы едкую жидкость, что приводило к сильному воспалению и дальнейшему бесплодию.

Эксперименту подверглись по меньшей мере 160 женщин, среди них были девочки от десяти лет.

Будничная жизнь в лагере тоже была непростой. Когда женщины только прибывали в лагерь, их раздевали прямо на улице, затем отправляли к гинекологу. Всю одежду и личные вещи забирали, вместо них – полосатая роба и деревянные башмаки. Летом заключенные вставали в 3:30 и приступали к рабскому труду.

Днем был небольшой перерыв, дальше работа продолжалась до самого вечера. В Равенсбрюке женщины должны были шить одежду для всех заключенных Третьего рейха и самих нацистов, здесь находилось предприятие для текстильного и кожевенного производства.

В 1942 году немецкий электротехнический концерн «Siemens & Halske AG» возвел 20 бараков для принудительного труда.

К 1943 году лагерь был переполнен, никакие правила гигиены и санитарии больше не соблюдались. Приходилась пробираться через толпу, чтобы попасть в туалет или к умывальникам. Исключение делали лишь для женщин, которых отправляли «работать» в бордели. Их не постригали, лучше кормили и одевали.

Публичные дома открывали на территории мужских концлагерей, чтобы «повысить производительность труда». И именно Равенсбрюк был основным поставщиком проституток. Чаще всего отбирали немок, полячек и француженок. Сначала женщинам обещали освобождение из концлагеря спустя полгода работы в борделе.

Для многих желание оказаться на свободе было сильнее моральных принципов.

Перед отправкой в публичной дом девушек приводили в надлежащий вид: кололи кальций, чистили зубы и кожу, купали в дезинфицирующих ваннах, откармливали и оставляли загорать под кварцевыми лампами. По разработанному нормативу – одна женщина на 300-500 мужчин. Один сеанс длился 15 минут, за происходящим надзиратели наблюдали в глазок.

Мужчины же не лишали себя удовольствия и никогда не отказывались от такого способа поощрения, прекрасно зная, что женщины в борделях – такие же заключенные, как они.

Когда женщины «изнашивались» или получали венерические заболевания, их отправляли обратно в лагерь, где они умирали. Несмотря на все это, положение проститутки в условиях концлагеря для многие узниц считали престижным.

«Мне было 18, и я даже не знал, что такое бордель. Но там у меня было первое сексуальное приключение. Я уже знал эту молодую женщину – ее звали Фрида. Она была старше меня на шесть лет, поэтому для меня это уже была взрослая женщина.

Она мне сказала: «Ну что, давай отдохнем, выкурим по сигарете». Я никогда не курил. Все случилось само собой, я был возбужден происходящим. Позже я попросил мать отправить мне 25 марок из дома, один визит стоил – 2 марки.

Я к ней ходил 12 раз», – так вспоминал о своем первом сексуальном опыте в борделе голландец Альберт ван Дайк.

«Когда я пошел в бордель, я ничего не знал о сексе. Она у меня спросила: «Ты когда-нибудь спал с женщиной?». Это был мой первый раз и, конечно, мне понравилось.

Позже я пробовал снова попасть к этой проститутке, но бордель работал не постоянно. Иногда там нужно было убираться, женщины заболевали или беременели.

Как-то я залез в окно и провел с ней два часа», – описывал свой опыт другой заключенный.

Из-за принудительной стерилизации женщины беременели не часто, в большинстве случаев их сразу же отправляли на принудительный аборт. Рожать разрешали лишь немкам.

Именно поэтому в Равенсбрюке за несколько лет родилось более 600 детей. Женщины должны были вернуться к работе через неделю и могли видеть малышей лишь в перерыве.

Местные медсестры старались помочь новорожденным, но большинство почти сразу умирали.

Дует сильный ветер, на безлюдной площади, окруженной бараками, становится жутковато. Будто дух прошлого до сих пор не покинул это место. Несколько помещений в мемориале сохранили в первозданном виде – потрепанные, с облупленной краской и ржавчиной.

Одна из уникальных экспозиций – это дом фюреров СС. Известно всего о 54 офицерах СС, которые работали в Равенсбрюке в чине фюреров. Что их заставляло выполнять эту службу и почему немки мечтали выйти за них замуж?

В отличие от обычных граждан, фюреры получали шикарные для того времени дома абсолютно бесплатно, пусть и рядом с концлагерем. На экспозиции выставлен дом, в котором проживал первый комендант Равенсбрюка Макс Кегель с женой.

На первом этаже – вестибюль с камином, две комнаты, кухня с кладовой, туалет и коридор. На втором – спальня, детская, комната для гостей и ванная. Жилая площадь – чуть меньше 150 метров, дом был оснащен центральным отоплением.

Узники концлагеря благоустраивали сады семейства фюреров, прислуживали за их гостями. Женами таких эсэсовцев чаще всего были весьма образованные женщины, считавшие, что такой брак улучшит их жизненные условия. В рамках военного времени обычные немки должны были работать на предприятиях, но только не жены фюреров. Им разрешалось заниматься детьми и бытом.

В 1943 году в Равенсбрюке построили крематорий, с того момента он превратился в настоящий лагерь смерти. Тела сжигали, а весь пепел сбрасывали в озеро. В 1944 году командование лагеря получило приказ уничтожить все больных, старых и неработоспособных заключенных. Сначала женщин казнили выстрелом в затылок, чуть позже построили газовые камеры.

Ядвига Дзидо демонстрирует свою травмированную ногу на Нюрнбергском процессе. Эсперт объясняет природу медицинского эксперимента, проведенного на ней в Равенсбрюке. Источник: Мемориальный музей Холокоста (США)

«Заключённый-мужчина забирался на крышу и бросал газовый баллончик в камеру через трап, который сразу же закрывал. Я слышал стоны и хныканья внутри. После двух-трёх минут всё замолкало. Я не могу сказать, были женщины мертвы или без сознания, поскольку не присутствовал при уборке камеры», – так описывал процесс казни помощник коменданта Шварцгубер.

Когда эсэсовцы поняли, что Красная армия приближается, они уничтожили почти все документы. 30 апреля 1945 года советская армия освободила Равенсбрюк.

Большинство подфюреров, охранников и надзирательниц этого концлагеря после 1945 года снова влились в немецкое общество и за службу в Равенсбрюке к ответственности никогда не привлекались.

Некоторые из них до сих пор считаются пропавшими без вести.

В преддверии Международного женского дня мы вспоминаем всех представительниц прекрасного пола, на чью долю выпали тяжелая жизнь и страшная смерть в лагере Равенсбрюк.

Источник: https://mir24.tv/articles/16400683/odna-zhenshchina-na-300-500-muzhchin-istoriya-ob-uzhasah-kotorye-perezhili-zaklyuchennye-v-konclagere-ravensbryuk

О массовых изнасилованиях женщин (колымский трамвай) и превращении детей в рабов (включая сексуальных рабов) в гулаге товарища сталина

Как издеваются в тюрьме над женщинами

«Колымский трамвай» — это такой трамвай, попав под который, бывает-случается, останешься в живых.

Поговорка колымских заключенных

В рыболовецком поселке Бугурчан, влачившем безвестное существование на охотском побережье, было пять-шесть одиноко разбросанных по тайге избенок да торчал убогий бревенчатый клубишко о трех узких окнах, над которыми болтало ветром старый флаг. Оттого ли, что у председателя не было в запасе кумача, флаг не заменяли, он висел в Бугурчане, наверно, с довоенных лет, весь вылинял,— но серп и молот в уголке полотнища по-прежнему выделялись ярко, как номера на бушлатах каторжан.

В трюме судна, развозившего летней навигационной порой грузы для поселков и рабочую силу в лагеря, сюда доставили женскую штрафную бригаду.

Окриками и матерной бранью, под лай сторожевых собак конвоиры согнали зекашек к клубу, бдительно пересчитали по головам, после чего начальник конвоя скомандовал всем оставаться на местах и ушел разыскивать единственного представителя здешней власти — председателя поселка, которому надлежало передать этап.

Этап состоял в основном из бытовичек и указниц, но было и несколько блатных — жалких существ с одинаковой, однажды и навсегда покалеченной судьбой: сперва расстреляны или сгинули в войну родители, пару лет спустя — побег из детприюта НКВД, затем улица, нищета, голод,— и так до ареста за кражу картофелины или морковинки с прилавка. Заклейменные, отринутые обществом и озлобившиеся оттого, все они очень скоро становились настоящими преступницами, а некоторые были уже отпетые рецидивистки — по-лагерному, «жучки». Теперь они сидели у клуба, перебранивались друг с дружкой, рылись в своих узелках и выпрашивали окурки у конвоя.

В это месиво изуродованных жизней лагерное начальство бросило трех политических, с 58-й статьей: пожилую даму — жену репрессированного дипломата, средних лет швею и ленинградскую студентку.

За ними не числилось никаких нарушений и посягательств на лагерный режим,— просто штрафбригада комплектовалась наспех, провинившихся не хватало, директива же требовала в срочном порядке этапировать столько-то голов,— и недостающие головы добрали из «тяжеловесок», то есть из осужденных на 25 лет исправительно-трудовых работ.

Новость: «Бабы в Бугурчане!» — мгновенно разнеслась по тайге и всполошила ее, как муравейник.

Спустя уже час, бросив работу, к клубу стали оживленно стягиваться мужики, сперва только местные, но вскорости и со всей округи, пешком и на моторках — рыбаки, геологи, заготовители пушнины, бригада шахтеров со своим парторгом и даже лагерники, сбежавшие на свой страх с ближнего лесоповала — блатные и воры. По мере их прибытия «жучки» зашевелились, загалдели, выкрикивая что-то свое на залихватском жаргоне вперемешку с матом. Конвой поорал для порядка: на одних — чтоб сидели, где сидят, на других — чтоб не подходили близко; прозвучала даже угроза спустить, если что, собак и применить оружие; но, поскольку мужики, почти все с лагерной выучкой, и не думали лезть на рожон (а кто-то и вовремя задобрил конвоиров выпивкой), конвоиры не стали гнать их прочь — лишь прикрикнули напоследок и уселись невдалеке.

«Жучки» в голос клянчили махорку, просили заварить чифирь, предлагали в обмен самодельные кисеты. Большинство мужиков загодя запаслись снедью, кто дома, кто в поселковом ларьке; в толпу штрафниц через головы полетели пачки чая и папирос, ломти хлеба, консервы…

Бросить изголодавшемуся арестанту корку хлеба — было поступком, наводящим на мысль о неблагонадежности, и наказуемым, случись это там, на сострадательной матушке Руси, там полагалось верноподданно опустить глаза, пройти мимо и навсегда забыть. Но тут — потому ли, что почти все здешние мужики имели лагерное прошлое? — тут был иной закон…

Компания засольщиков рыбы и единственный в поселке, уже изрядно выпивший бондарь притащили сверток с кетовым балыком, порезали балык на куски и бросили зекашкам.

Измученные морской болезнью и двухдневным голодом в трюме, женщины жадно хватали на лету подачки, торопливо запихивали в рот и проглатывали, не жуя; блатные долго, с хриплым кашлем курили дареный «Беломор». Какое-то время было тихо. Затем послышалось звяканье бутылок; несколько мужиков, как по команде, отошли в сторону и уселись пьянствовать с конвоем.

Насытясь, «жучки» хором затянули песни — сначала «В дорогу дальнюю», за ней «Сестру»; мужики вторили им знаменитой лагерной «Централкой»,— и после этой спевки все воспрянули, разошлись, стали шумно знакомиться уже без оглядки на конвойных, которые, побросав автоматы и привязав к деревьям собак, пили теперь вместе с вернувшимся начальником и председателем.

Впрочем, особую активность выказывали только «жучки». Бытовички и указницы, которых в бригаде было большинство, вели себя тише и даже держались особняком. Правда, и они охотно брали подачки и вступали в разговоры, но будто отсутствовали при этом; мысли их были об ином: сроки у многих близились к концу, и им в отличие от политических не предстояла ссылка после лагеря.

Краткосрочницы-«жучки» тоже ждали своего часа, и хоть возвращаться каждой из них было некуда и не к кому, и воля пугала некоторых, заранее обрекая их на беззащитность и равнодушие к их судьбам, но все горести будущего для них пока не существовали: воля есть воля, это главное, это одно уже давало надежду на жизнь впереди.

У политических «тяжеловесок» надежды не было — ГУЛАГ поглотил их навсегда.

Втроем они сидели в стороне от толпы — студентка, швея и жена врага народа.

Они уже поняли, для чего был устроен весь этот разгул и пьянка с конвоирами; поняли задолго до того, как солдаты один за другим в бесчувствии повалились наземь и мужики с гиканьем кинулись на женщин и стали затаскивать их в клуб, заламывая руки, волоча по траве, избивая тех, кто сопротивлялся. Привязанные псы заливались лаем и рвались с поводков.

Мужики действовали слаженно и уверенно, со знанием дела: одни отдирали от пола прибитые скамьи и бросали их на сцену, другие наглухо заколачивали окна досками, третьи прикатили бочонки, расставили их вдоль стены и ведрами таскали в них воду, четвертые принесли спирт и рыбу.

Когда все было закончено, двери клуба крест-накрест заколотили досками, раскидали по полу бывшее под рукой тряпье — телогрейки, подстилки, рогожки; повалили невольниц на пол, возле каждой сразу выстроилась очередь человек в двенадцать — и началось массовое изнасилование женщин — «колымский трамвай», — явление, нередко возникавшее в сталинские времена и всегда происходившее, как в Бугурчане: под государственным флагом, при потворстве конвоя и властей.

Этот документальный рассказ я отдаю всем приверженцам Сталина, которые и по сей день не желают верить, что беззакония и садистские расправы их кумир насаждал сознательно. Пусть они хоть на миг представят своих жен, дочерей и сестер среди той бугурчанской штрафбригады, ведь это только случайно выпало, что там были не они, а мы…

Насиловали под команду трамвайного «вагоновожатого», который время от времени взмахивал руками и выкрикивал: «По коням!..» По команде «Кончай базар!» — отваливались, нехотя уступая место следующему, стоящему в полной половой готовности.

Мертвых женщин оттаскивали за ноги к двери и складывали штабелем у порога; остальных приводили в чувство — отливали водой, — и очередь выстраивалась опять.

Но это был еще не самый большой трамвай, а средний, «трамвай средней тяжести», так сказать.

Насколько я знаю, за массовые изнасилования никто никогда не наказывался — ни сами насильники, ни те, кто способствовал этому изуверству. В мае 1951 года на океанском теплоходе «Минск» (то был знаменитый, прогремевший на всю Колыму «Большой трамвай») трупы женщин сбрасывали за борт.

Охрана даже не переписывала мертвых по фамилиям, но по прибытию в бухту Нагаево конвоиры скрупулезно и неоднократно пересчитывали оставшихся в живых, и этап, как ни в чем не бывало, погнали дальше, в Магадан, объявив, что «при попытке к бегству конвой открывает огонь без предупреждения».

Охрана несла строжайшую ответственность за заключенных, и, конечно, случись хоть один побег — ответили бы головой. Не знаю, как при такой строгости им удавалось «списывать» мертвых, но в полной своей безнаказанности они были уверены.

Ведь они все знали наперед, знали, что придется отчитываться за недостающих,— и при этом спокойно продавали женщин за стакан спирта.

…Ночью все лежали пластом, иногда бродили впотьмах по клубу, натыкаясь на спящих, хлебали воду из бочек, отблевывались после пьянки и вновь валились на пол или на первую попавшуюся жертву.

Бывало ли что-нибудь подобное в те дремучие эпохи, когда, едва-едва оторвавшись от земли передними конечностями, первобытные существа жили еще животно-стадными инстинктами? Думаю, что нет.

…Тяжелый удар первого прохода «трамвайной» очереди пришелся на красивую статную швею. Жену врага народа спас возраст: ее «партнерами» в большинстве оказались немощные старички. И только одной из трех политических сравнительно с другими повезло: студентку на все два дня выбрал парторг шахты.

Шахтеры его уважали: справедлив, с рабочими держится запросто, на равных, политически грамотен, морально устойчив… В нем признавали руководителя — и его участие в «трамвае» как бы оправдывало, объединяло всех: как мы, так и наш политрук, наша власть.

Из уважения к нему никто больше не приставал к студентке, а сам парторг даже сделал ей подарок — новую расческу, дефицитнейшую вещь в лагере.

Студентке не пришлось ни кричать, ни отбиваться, ни вырываться, как другим, — она была благодарна Богу, что досталась одному.

Наутро конвоиры очухались, у каждого ломило башку с похмелья. Мужики были наготове: выбили доску в двери, двое протиснулись в образовавшуюся щель, поднесли, подлечили — и вскорости конвой опять мертвецки завалился под соснами. Автоматы лежали рядом, овчарки выли.

Только на третьи сутки начальник конвоя наконец очухался и приказал мужикам открыть дверь и по одному покинуть клуб.

Мужики не подчинились. Начальник предупредил: «Буду стрелять!» — но и это не возымело действия. В заколоченном клубе зекашки умоляли конвоиров вызволить их, однако угрозы конвоя и мольбы женщин только подхлестнули насильников: они еще не пресытились «трамваем», а когда там в Бугурчан снова привезут баб! И кинулись насиловать еще ожесточенней…

Конвоиры вырубили дверь топором. Начальник повторил предупреждение, но мужики не реагировали и теперь. Тогда солдаты стали стрелять — сперва в воздух, потом в копошащееся на полу месиво тел.

Были жертвы.

Но отупевшие, раздавленные, безразличные ко всему три женщины не интересовались, кто убит и сколько.

Глинка Е. С.«Колымский трамвай» средней тяжести // Нева. – 1989. – № 10.

Глинка Елена Семеновна
Родилась в Новороссийске в 1926 году. Отец – моряк, капитан океанологического судна, при советской власти постоянно подвергавшийся репрессиям. В 1941–1943 годах находилась в оккупированном Новороссийске.

В 1949 году поступила на первый курс Ленинградского кораблестроительного института, не указав в анкете того факта, что была в оккупации.

17 января 1951 года арестована органами МГБ в Ленинграде. Обвинение по ст. 58-1 «а» (измена Родине) за то, что находилась в оккупированном фашистскими войсками Новороссийске.

Приговор: 25 лет ИТЛ, 5 лет поражения в правах, конфискация имущества.

Отбывала срок на Колыме: Магадан, Бугурчан, Ола, Балаганное, Талон, Дукча, 23-й километр, 56-км по Колымской трассе и другие лагерные командировки в тайге.

9 мая 1956 года освобождена и реабилитирована полностью.

ПРЕВРАЩЕНИЕ ДЕТЕЙ В РАБОВ (ВКЛЮЧАЯ СЕКСУАЛЬНЫХ РАБОТОВ) В СТАЛИНСКИХ ТЮРЬМАХ

В сорок втором году в лагерь начали поступать целые партии детей. История их была коротка, ясна и страшна.

Все они были осуждены на пять лет за нарушение закона военного времени: «О самовольном уходе с работы на предприятиях военной промышленности». Это были те самые «дорогие мои мальчишки» и девчонки 14-15 лет, которые заменили у станков отцов и братьев, ушедших на фронт.

Про этих, работавших по десять часов, стоя на ящиках — они не доставали до станка, — написано много трогательного и умиленного. И все написанное было правдой.

Не было только написано о том, что происходило, когда — в силу обстоятельств военного времени — предприятие куда-нибудь эвакуировалось. Конечно, вместе с «рабсилой». Хорошо еще, если на этом же заводе работала мать, сестра, кто-нибудь из родных… 

Ну, а если мать была ткачихой, а ее девочка точила снаряды?.. На новом месте было холодно, голодно, неустроенно и страшно. Многие дети и подростки не выдерживали этого и, поддавшись естественному инстинкту, сбегали к «маме».

И тогда их арестовывали, сажали в тюрьму, судили, давали пять лет и отправляли в лагерь.

Пройдя через оглушающий конвейер ареста, обыска, тюрьмы, следствия, суда, этапа — эти мальчики и девочки прибывали в наши места уже утратившими от голода, от ужаса с ними происшедшего всякую сопротивляемость. Они попали в ад, и в этом аду жались к тем, кто им казался более сильным. Этими сильными были, конечно, блатари и блатарки.

На «свеженьких» накидывалась вся лагерная кодла. Бандитки продавали девочек шоферам, нарядчикам, комендантам. За пайку, за банку консервов, а то и за самое ценное — глоток водки. 

А перед тем как продать девочку — ощупывали ее как куру: за девственниц можно было брать больше. Мальчики становились «шестерками» у паханов, у наиболее сильных, более обеспеченных.

Они были слугами, бессловесными рабами, холуями, шутами, наложниками, всем, кем угодно. Любой блатарь, приобретя за пайку такого мальчишку, мог его бить, морить голодом, отнимать все, что хочет, вымещать на нем все беды своей неудачливой жизни.”

Источник: http://newconcepts.club/articles/2850.html

Как пытают в российских колониях

Как издеваются в тюрьме над женщинами

Руки заключенного сковывают наручниками за спиной, затем наручники крепят к решетке камеры, чтобы ноги не касались пола. Чтобы наручники не оставляли следов на запястьях, кисти рук предварительно обматывают мягкой тканью.

В таком положении заключенного могут держать несколько суток. «Подвешивание причиняет страшную боль в запястьях, кроме того, выкручиваются локтевые суставы, и чувствуешь дикую боль в спине.

Так я висел полчаса», — писал Ильдар Дадин о пытках в сегежской колонии.

«Водолаз»

Заключенного опускают головой в ведро с водой, либо, как в случае с Ильдаром Дадиным, в унитаз — пока человек не начнет задыхаться. Так, в копейской ИК-1 сотрудники администрации, прежде чем окунуть заключенных головой в унитаз, сначала заставили их раздеться догола и проползти так на четвереньках с первого этажа на второй, где располагаются туалеты.

Избиения

Один из самых распространенных и неоригинальных способов пытки, в котором нередко участвует дюжина палачей как из числа сотрудников колонии, так и «активистов» — заключенных, работающих на администрацию.

Чтобы от побоев не оставалось синяков и гематом, орудие избиения обматывают мягкой тканью — например, свитером или ватником, в которых заключенные ходят зимой.

В карельской ИК-1 администрация, по словам одного из заключенных, предпочитает складывать тяжелые предметы в валенок, чтобы бить им по голове.

Изнасилование

«После отбоя осужденные из числа “актива” без сопровождения сотрудников колонии зашли в камеру, где я содержался, схватили меня и увели в другую камеру, где положили на стол.

Привязав руки и ноги к ножкам стола, “осужденные-активисты” засовывали мне в задний проход руки, от чего я испытывал невыносимые боль и страдания, у меня текла кровь», — с такой жалобой обратился к правозащитникам один из бывших заключенных ИК-47 Каменска-Уральского.

При изнасиловании нередко используются подручные предметы: бутылки, ножки стула, дубинки.

Пытки музыкой

Может применяться к заключенным с неустойчивой психикой: человека помещают в ШИЗО и включают громкую музыку, которая мешает спать, либо по кругу проигрывают одну и ту же песню.

Осужденный шахматист Юрий Шорчев рассказывает, что его принуждали слушать композиции группы Rammstein: «Периодически меня выводили из камеры в коридор, голым ставили на “растяжку” и врубали на полную катушку Rammstein через динамик над головой. От такого сильного звука порой не просто глохнешь — физически ужасно больно, из ушей идет кровь.

Пытка длилась всю ночь. Кстати, тот же Rammstein я слушал вообще каждый день и в камере — через маленький динамик над дверью. Такая музыка могла тоже свести с ума. Хотелось кричать!»

Удавка или пакет

Удавкой может стать любая веревка, ремень или резинка, которые чаще всего используются не самостоятельно, а с пакетом, надетым на голову заключенному. Иногда для усиления эффекта в пакет брызгают перцовым спреем. Если заключенный погибает от удушья, его смерть не составляет труда выдать за самоубийство.

Распятие

Руки и ноги заключенного растягивают на максимальную ширину и крепят к решетке наручниками или веревкой. Даже час нахождения в таком положении вызывает боли в суставах, а спустя сутки человек еще долго не может ходить, сгибать и разгибать руки и ноги. Нередко такое подвешивание сопровождается избиениями и сексуальным насилием.

Пытки суровыми условиями содержания

Для давления на заключенных администрации колоний придумали несколько способов ухудшить условия содержания: отключение отопления в холодное время года и пытки голодом. Об этом писала из мордовской ИК-14 Надежда Толоконникова: «В ШИЗО стоит невероятный холод.

Это же старый, еще с советских времен изученный лагерным начальством ход — создание невыносимо низкого температурного режима в камерах ШИЗО, чтобы наказание превратилось в пытку. Я сижу на узкой холодной скамье и пишу. Сидеть на кровати — или тем более лежать на ней — я не имею права.

Тусклый холодный свет, только холодная вода в кране».

Вырывание ногтей

Болезненное вырывание ногтей иногда сопровождается предварительными пытками, при которых под ноготь заключенному загоняют швейные иглы или деревянные щепки.

В 2010 году родственники осужденного Виталия Бунтова, находящегося в тульской ИК-1, принесли правозащитникам ногтевые пластины в качестве доказательства пыток.

Администрация колонии заявила, что заключенный остался без ногтей из-за грибка.

«Приемка»

Изобретение сотрудников омутнинской ИК-17, о котором рассказал бывший заключенный Михаил Пулин: «Каждый вновь прибывший бежит мимо построившихся фсиновцев, которые бьют его дубинками до тех пор, пока человек не падает лицом вниз. После того как все прибывшие достаточное время полежали лицом вниз с руками за головой, испачкав плац своей кровью, их гонят в помещение для проведения обысков».

«Промывка»

С помощью клизмы заключенному заливают в прямую кишку до пяти литров холодной воды якобы для того, чтобы сотрудники колонии исключили возможность проноса запрещенных предметов на территорию, рассказал Михаил Пулин.

«Хозработы»

Принуждение к уборке жилых, общих помещений и туалетов с помощью, например, зубных щеток. Этот метод также используется в отношении заключенных с заболеваниями: например, больного туберкулезом заключенного могут выгнать на улицу подметать чистый плац в дождь.

«Джокер»

Разрыв щеки от уголка рта, не обязательно с помощью ножа или другого острого предмета, но и просто усилием рук. Осужденный карельской ИК-1 рассказал правозащитникам, что сотрудники колонии, прежде чем порвать ему рот, сначала избили его, а затем душили противогазом.

Кипяток

Горячая вода из чайника насильно вливается в рот заключенному. Так, со следами ожогов головы и рта поступил в больницу Алексей Шангин, содержавшийся под стражей в «Матросской тишине», — он погиб не приходя в сознание.

«Парашютисты»

Заключенного помещают в камеру с осужденными, работающими на администрацию, те избивают его, принуждая лечь на пол, а затем прыгают на лежачего со второго яруса кровати. Таким избиениям подвергался не только погибший в «Матросской тишине» Алексей Шангин: по словам бывшего сотрудника КГБ, адвоката Михаила Трепашкина, он также столкнулся с этой практикой в колонии Нижнего Тагила.

«Опустить»

Самый распространенный способ — облить заключенного мочой или просто поселить его в камеру с «гаремом» (осужденными, о гомосексуальности которых известно всей колонии).

В касту «опущенных» заключенный может попасть разными способами, все зависит от изобретательности администрации: например, сотрудники Белореченской воспитательной колонии, по словам осужденных, раздели их догола и заставили мочиться друг на друга.

Источник: https://snob.ru/entry/36956/

Поделиться:
Нет комментариев

    Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.